Жёнка

Звонок тренькнул не то чтобы неуверенно, но как-то без особого желания. Я с удовольствием бросил недописанный отзыв на чужую диссертацию, вышел в коридор и открыл дверь. На пороге стоял невзрачный мужичок. Не дожидаясь приглашения, гость мимо меня боком вошёл в квартиру, что-то неясно буркнул – можно было заключить, что со мной поздоровались – и принялся тщательно вытирать ноги, опустив голову и внимательно глядя на свои мерно шаркающие по жёсткому ворсу коврика бесформенные дешёвые ботинки.

С одобрением дожидаясь финала этой процедуры, я разглядывал влажные от пота редкие пегие волосы на макушке гостя, доходившей мне до плеча. Так и не подняв головы, он неожиданно перестал двигать ногами и прокуренно поинтересовался:

– Куда идти-то?

– Туда.

Пришелец – на вид ему было лет пятьдесят пять – косолапо двинулся по коридору. В ванной он с шорохом коротко провёл ладонью по  штукатурке, и я удивился его массивным, не по щуплой фигуре, рукам и сильным пальцам с круглыми, толстыми ногтями.

Глядя в серую стену, гость поинтересовался:

– Штукатурил кто?

Я пожал плечами:

– Штукатуры.

Он безрадостно вздохнул:

– У тебя смесь осталась?

Интересно, но водители такси, сантехники и милиционеры с первой минуты обращаются ко мне на «ты». Почему? Не успев сосредоточиться на этом вопросе, я автоматически ответил:

– Осталась. Два мешка.

– Неси. Стены буду ровнять.

Я открыл рот, чтобы поинтересоваться, чем его не устраивают мои стены, когда он коротко сообщил:

– Ни одного прямого угла. Я так плитку ложить не стану.

– Ты хотя бы померил.

– Так, ёлки, я без того вижу. Смесь давай.

Препираться казалось бессмысленным.

– Тебя как зовут?

– Фёдор.

– А по отчеству?

Он впервые повернулся ко мне, и я увидел блёклые, невыразительные глаза за толстыми стёклами дешёвых массивных очков и на левом виске уходящий под волосы широкий розовый след от недавней ссадины.

– Палыч.

–  А меня Александр. Пойдём, Фёдор Палыч, покажу, где смесь.

Оставив ванну на попечение гостя, я вернулся в кабинет, где заливался телефон. С нехорошими предчувствиями я снял трубку, и завязался унылый, как тёплый кисель разговор с приятелем-сценаристом о его последнем сценарии. Слушая несчётное количество раз повторяемое «кульминация», «предкульминация», «первая часть», «вторая часть», «поворотное событие» и вяло поддакивая жалобам на продюсеров и режиссёров, я краем уха следил за событиями в ванной. Положив трубку, я уловил заключительную часть разговора Фёдора Палыча с кем-то, кого он по мобильному телефону с трудно уловимым непочтением называл «товарищ капитан». По всему судя, Палыч с вялым упорством отказывался пойти навстречу требованиям собеседника. О чём конкретно шла речь, понять было положительно невозможно. Разговор был тягучим и странным, а концовка вышла и вовсе неожиданной – не повышая голоса, Палыч вдруг глухой равнодушной скороговоркой выдал короткий залп изощрённой брани, заставивший меня вспомнить далёкую студенческую молодость, наш институтский стройотряд и седого Пашу, виртуозного стропальщика, пропойцу и изумительного, вдохновенного матерщинника.

В ванной наступила тишина. Оставив безнадёжную попытку заставить себя работать, я вышел в коридор и прислонился к косяку ванной. Стоял сырой вяжущий запах цементного раствора. Палыч безмятежно водил мастерком по стене.

– Фёдор Палыч, кофе будешь?

– А дашь?

– Чего бы я спрашивал?

Опустив руки и уставившись на пятно свежего раствора на стене, Фёдор пожал худыми плечами:

– Так, ёлки, хозяева разные бывают. Я у одной кофе спросил, так она: «Может, тебе ещё и коньячку налить?»  Короче, не дала.

– Коньяк не обещаю – не жалко, просто нету – а кофе дам.

– Давай.

Было слышно, как Палыч в ванной плещет водой. На кухне он появился, аккуратно вытирая свежевымытые руки о грязноватый живот комбинезона. В ожидании кофе он деликатно стоял, держась за спинку стула и не садясь, пока не сяду я. Затем, оглядев сиденье и деликатно отряхнув спецовку – поднялось лёгкое облачко серой цементной пыли – сел сам.

Ел он и пил как-то безрадостно, по необходимости.

– Палыч, ты прости, я случайно услышал, а кого ты там нёс по телефону?

Отставив чашку с кофе, он равнодушно отложил недоеденный бутерброд. Как я позже понял, он вообще мог разговаривать, только оставив на время все остальные дела.

Глядя в стол, Палыч ответил:

– Дознавателя.  Гаишного.

– За что?

– Так, ёлки, он хочет, чтобы я заявление забрал.

– О чём заявление?

– На водителя, который меня сбил.

Палыч неохотно тронул розовый след от ссадины на виске.

– Понятно. Взятку дали, дознаватель пытается водителя прикрыть?

Палыч мотнул головой.

– Нет, он как раз посадить его хочет. А я ему заявление – что водитель не виноват.

– Но он же тебя сбил.

Гость взял бутерброд, посмотрел на него, явно надеясь прекратить неприятный разговор, вздохнул, положил обратно на скатерть.

– Так, ёлки, я сам под колёса сиганул. Он отвернуть успел, только зеркалом мне по башке и саданул. Во, след на голове видал? Я и брякнулся, хорошо, на тротуар откинуло.

– Смотреть надо, когда переходишь.

Гость снова мотнул опущенной головой:

– Видел я его. Руки хотел на себя наложить.

Я сбился и замолчал. Поняв, что его оставили в покое, Палыч снова принялся за кофе и остаток бутерброда. Доев, он встал и чинно задвинул за собой стул, на обивке которого остался отчётливый цементный отпечаток его тощего зада:

– Благодарю.

И удалился.

За обедом мы молчали.

Вечером, закончив ровнять стены, Палыч переоделся и уехал, сухо взяв с меня обещание принять его назавтра пораньше: «Мне делать нечего, я в пять встаю, так что к восьми жди».

К восьми Палыч не приехал. Не появился и позже, и на следующий день тоже. Он запил.

Так сказал менеджер на фирме, который встревоженно обещал замену мастера в течение суток. От замены я отказался, не к месту решив, что тем самым подведу Палыча.

Он появился тремя днями позже. Как обещал, ровно в восемь, когда я уже стоял в дверях одетым. Палыч возник в проёме двери, опустив руки вдоль тела и огорчённо глядя на меня сквозь мутноватые очки:

– Ты извини, я тогда домой пришёл. Выпил. И понеслось…

Подумав, он решил меня ободрить:

– Это я ещё быстро закруглился, обычно-то в три дня никак не укладываюсь.  Неделю гудеть должен, никак не меньше. А тут совестно перед тобой стало, так, ёлки, через силу, а выскочил.

– Ну, спасибо тебе за твои усилия.

– Чего ты злобишься? Я же извинился.

– Нет, Палыч, ты прости, но я уезжаю. У меня дела.

Но Палыч мимо меня уже протискивался в квартиру.

– Запри и езжай. Я не украду.

Завершив на этом дискуссию, он двинулся в сторону ванной. Потоптавшись, я запер дверь и уехал.

Вернувшись к вечеру домой, я обнаружил на лестничной клетке парня лет восемнадцати, который через дверь перекликался с Палычем. Из квартиры звучало глухое:

– Так, ёлки, запер он меня и умотал. А у меня сигареты кончились, хоть вешайся. А он, хозяин, сам-то, видать, не курит, во всей фатере ни бычка не найдёшь. Я тебе с балкона верёвку брошу, верёвка у него есть, сигареты привяжешь.

Я решил вступить в их беседу:

–  Палыч, не надо ничего бросать. Сейчас отопру.

Я открыл дверь. Получив от парня курево, Палыч сделал шаг на лестничную клетку, в три затяжки выкурил сигарету, запустил бычком в окно и удалился в ванную. Парень направился за ним.

Поскольку никто не потрудился мне объяснить, кто этот молодой человек и какого лешего ему надо в моей квартире, я счёл себя вправе внимательней обычного прислушиваться к происходящему. Под пристукивание рукоятки мастерка по плитке парень вполголоса гудел:

– Зачем ты так? Тоже, обиделся. Мало ли чего я сказал. И, главное, ты ребятам пожаловался.

– «Пожаловался». Я и напился от этого. Мне ж обидно стало – как по самой душе полоснуло.

– Я же так не думаю на самом деле.

– Не думаешь, а сказал.

– Палыч, ты же мне вместо отца был. С десяти лет растил.  А что ты для меня никто, это я так, с дури брякнул.

– То-то, что с дури.

Помолчав, Палыч не сдержал любопытства:

– А чего тебе мужики-то сказали? Ну, после, как я пожаловался на тебя?

– Обзывали по-всякому. Витёк хотел в морду въехать, бригадир не дал.

– Зря не дал, тебе полезно. Ладно, иди, только свет застишь.

Хлопнула входная дверь.

К обеду Палыч вышел отмякшим. Держась за спинку стула, он вдруг хмыкнул:

– Это Женька был, пасынок мой. Ругаемся мы с ним. Друзей наведёт, парни, девки. До ночи гуляют, утром – полная раковина посуды, сам дрыхнет, а потом на работу опаздывает. А сказать ничего не могу – квартира на него записана. Я и так комнату целую занимаю.

Помолчав, Палыч уже хмуро продолжил:

– Он у меня, считай, все деньги отбирает, чтобы не пропил. Оставляет так, самую малость. А я не в обиде. Только получается на нас двоих совсем мало, мне платят через пень-колоду, Женька нашему ремеслу только учится, питаемся, хрен знает как. Жёнка, ну, мать его, хозяйка была – слов не найдёшь! Я с работы прихожу, а тут тебе на столе…

Палыч оборвал фразу.

Я положил мясо, картошку, мы сели за стол. Отложив вдруг вилку и напряжённо глядя через стол в мою тарелку, Палыч произнёс:

– Она полгода, как померла. Жёнка моя.

Он молчал. Я тоже положил вилку.

После паузы Палыч продолжил:

– Она вторая у меня была. С первой моей я сам виноват – на второй день после свадьбы поднял руку. По пьяни, конечно, да какая разница. И – всё. По глазам видел, что уже не то, что по-другому она смотреть на меня стала. Только ради детей и жили. Двадцать три года. Потом померла. Рак груди.

Картошка перестала дышать паром и медленно подёргивалась подсыхающей плёнкой.

– Пятьдесят лет мне было, когда второй раз женился. Меня с ней соседка познакомила. У ней, у второй, муж до меня, знаешь, был кто? Доктор наук. Ну, не совсем доктор, а почти. Книгу уже писал и – инфаркт. Умер. Познакомили меня с ней… Там, эта самая знакомая, кроме моей ещё одну женщину пригласила. Вдвоём они были. Но я на эту вторую даже не поглядел, сразу только на свою. Не поверишь, в пятьдесят лет первый раз влюбился. Мы, ёлки, как жить вместе стали, я домой не шёл – летел. И пить бросил, вообще в рот не брал. Я её, знаешь, как называл? «Коровка моя бельгийская». Она обижалась: «Чего, я такая толстая?» А я говорю: «Нет, такая дорогая». Она всё говорила – никогда бы не поверила, что первый муж учёный, а второй будет работяга, что ни на есть.

Покрутив в руках вилку, Палыч снова отложил её.

– И, поверишь, полгода как нет её, а я лежу у себя в комнате и слышу, как она ходит. И знаю, что не может такого быть, что нет её, в земле она, а слышу. Она это ходит, точно. Только она так ходила.

После паузы он продолжил:

– И вот с месяц назад бродил как-то по улицам, бродил. А сердце не отпускает, чувствую, дышать не могу. Ну, я взял, не думая, под машину и сиганул. И только по башке-то и схлопотал.

– Дело-то закрыли?

– Закрыли. Я обещал в эту, в прокуратуру написать, они сразу на попятную.

Так ничего и не съев, Палыч поднялся и ушёл в ванную. Наступила тишина. Вскоре опять слышно стало постукивание деревяшки о плитку.

Вечером Палыч замешкался в дверях.

– Слушай, я обед-то не съел…

– Да ради Бога, я тебе сейчас разогрею. Или, хочешь, с собой тебе заверну?

– Ага, заверни. А то, ёлки, дома ничего нет. Только колбаса, а от неё всё нутро скручивается. Спасибо тебе. Кормишь ты меня знатно эти дни. Я даже ощущаю себя по-другому. А то по нашей жизни… И зарплата тоже… Оштрафовали меня, что к тебе тогда не пришёл. Ладно, до завтра. Там совсем немного осталось, в углу. Там мусор, я не убирал. Доделаю и тогда уж приберу.

Зажав под локтем свёрток с едой, Палыч зашлёпал вниз по лестнице.

На следующий день он не появился. Как мне сказали на фирме, Палыч снова запил. На этот раз его уволили. Больше он ко мне не приходил.

Мусор – остатки засохшего раствора, осколки плитки – я за ним прибрал, а серая заплата в углу стены, где он не положил несколько плиток, так и осталась. Когда на это место встала стиральная машина, оказалось, вроде, и не очень заметно. Да мне и не хотелось доделывать – вдруг Палыч всё-таки однажды явится, что я ему скажу?

© Другов А.А., 2021