Прощай, Одесса

Продюсер допивал кофе и торопливо бубнил:

– Там надо в четвёртой серии что-то доделать. Не то чтобы много, но надо.
– Что доделать? Кто сказал?
– Олег сказал.

Олег бы режиссёром. Если режиссёр сказал, что надо что-то доделать, значит доделывать надо, кто бы спорил. Но что же он вчера-то молчал? Я бы за ночь всё сделал. И полетел бы сегодня домой…

– А он как раз ночью и понял. Полежал, подумал и понял. Только что вот нам сказал.

Продюсеры смотрели на меня ясными глазами, в которых не читалось ни капли сочувствия. Я попытался ныть.
– Мужики, но я уже и вещи собрал. У нас же с вами самолёт через три часа. Вот, посмотрите на часы, пора машины вызывать…
– Ничего, быстренько доделаешь и завтра поедешь в Москву.

Вот это было уже и вовсе несерьёзно. От нытья я решил перейти к острожным крикам.
– Куда я поеду? На чём, на метле? Лето же! Билеты с весны раскуплены!

Продюсеры одновременно положили руки мне на плечи. Я попытался их стряхнуть, незачем было подыгрывать в этом неискреннем изображении задушевности. Они держали цепко, руки не стряхивались.
– Тебя завтра Витя посадит на поезд.
– Какой Витя, водитель?!

Что они несут? Я не младенец, чтобы мне такое втюхивать. Водитель Витя был студентом-медиком, он подрабатывал на своей старенькой иномарке в нашей съёмочной группе. Курчаво-лохматый, с большими печальными карими глазами, он был нетороплив в движениях и словах. Говоря проще, засыпал на ходу.
– Витя?! Он, пожалуй, отправит! Он…
– Отправит. Дописывай сценарий и приезжай.

Они одновременно хлопнули меня по плечам и свалили в аэропорт. А вместе с ними уплыл и мой билет на сегодняшний рейс до Москвы.

Эта экспедиция в Одессу была вынужденной – авторов не слишком часто вывозят на место съёмок, тем более к морю. В данном случае прямо по ходу съёмок менялись объекты, нужно было дорабатывать сценарий. Я прилетел, заселился в гостиницу, где жила группа, и днями и ночами сидел в номере и работал как проклятый, жалея только о том, что за эту неделю так и не увижу легендарную, воспетую великими Одессу. Не услышу, как разговаривают одесситы, не увижу Привоза. Вообще ничего не увижу. Я не надышусь Одессой!

Нет, конечно, за эти дни я исхитрился однажды выкроить время, быстро смотался к Дюку, посмотрел на знаменитую лестницу сверху, снизу и потом снова сверху, удостоверился, что Дерибасовская действительно существует… И всё. На большее времени не хватило. И даже эти лишние сутки ничего не изменят, потому что… Господи! Надо ведь жене позвонить!
– Алло, привет. Слушай…
– Ты откуда? Из аэропорта?
– Нет, я ещё прилетел. И даже не улетал.

Мои путаные объяснения про режиссёра, который думает ночами, вместо того чтобы спать, должного эффекта не произвели. Мне попросту не поверили. Конечно, куда торопиться – тут же юг, море, фрукты, наконец, женщины! Кстати, о фруктах и море. Бедняга режиссёр потом свалился с гепатитом, всего-навсего выпив сока со льдом. Лёд, как понимаете, был произведён из обычной водопроводной воды, которая в Одессе во все времена была скверной.

Итак, пообещав, что завтра непременно выезжаю, во что я совершенно не верил, я затем час выслушивал пожелания режиссёра, потом день и половину ночи сидел за ноутбуком, а наутро, как кошка на мусоре, уже в тоске сидел у крыльца с дорожной сумкой.

Витя подъехал с пятнадцатиминутным опозданием, не извинился, позволил мне самому открыть багажник и уложить туда сумку, дождался, пока я сяду, и неторопливо тронул машину по тряскому одесскому асфальту.

Дорогой я попытался наводящими вопросами прояснить свою судьбу.
– Витя, скажи, пожалуйста, а что, билеты на поезд у тебя?
– Откуда?
– А у кого они?
– Где ж им быть? У кассира.
– И что же, он нам их продаст?

Витя медленно кивнул.
– Продаст. Если станет билеты даром раздавать, его выгонят.
– Но сейчас же сезон, с билетами трудно.

Витя подумал и снова кивнул.
– Ой, и не говорите.

Я сдался. Пусть будет, что будет. В конце концов, и в Одессе люди живут. Устроюсь ночным сторожем. На пляж. Если есть пляж, должен ведь его кто-то охранять. Буду смотреть на ночное море, писать сценарии. У них есть своя киностудия, значит, и сценарии нужны. Женюсь …
– Приехали.

Витя выбрался из машины. Я огляделся. Вокруг были одинаковые корпуса из красного кирпича, тополя с белёными стволами. Между тополями бродили одинаково одетые неясные фигуры.

Витя вернулся на удивление быстро. Вероятно, потому что его гнал перед собой худой и быстрый в движениях мужчина лет сорока. Невнятно буркнув своё имя, незнакомец плюхнулся на заднее сиденье и выкрикнул: «Поехали! Дел невпроворот!»

На вокзале Витя и незнакомец ушли и вскоре вернулись с мужиком огромных размеров. Осторожно пожимая мне руку, мужик назвал себя Костей и двинулся в сторону касс. Тощий мужчина пристроился рядом с ним, они принялись что-то оживлённо обсуждать на ходу. Чувствовалось, что у них есть много общих тем.

Я локтем толкнул Витю.
– Витя, это кто?
– Что? Кто? А, этот худой, которого мы в городе подобрали? Он самый важный человек в портовом городе.
– А именно?
– Главный венеролог.

Тьфу ты, такие слова, и на ночь глядя. Хотя действительно, когда в город заходят пароходы, а на них моряки, а моряки выходят в город…
– А этот бугай?
– Начальник ОБХСС.

Конфигурация событий становилась ясней. Я даже мог предположить, что именно так оживлённо обсуждали эти двое, шагавшие перед нами. На душе стало легче – думаю, при наличии интереса они могли бы отправить кого угодно и куда угодно. Что им какой-то сценарист из Москвы?

Бугай уверенно проложил дорогу через толпу пассажиров и скрылся за дверью касс. Через пять минут он вернулся, довёл нас до перронов и сунул мне в руку билет.
– Вон твой поезд. Счастливого пути.

Аккуратно хлопнув меня по спине, он развернулся, и они с венерологом – тот руки мне не подал, видимо, это было профессиональным – удалились. Витя выслушал мои слова благодарности и тоже ушёл.

Я забросил вещи в купе и выскочил на перрон – зной и на улице был невыносимым, а в вагоне перегородки раскалились до звона.

У вагона стояла наша проводница, высокая еврейка с иссиня-чёрными, тщательно уложенными волосами, фигурой манекенщицы, в идеально отглаженной белоснежной блузке и чёрной юбке. Покачиваясь на шпильках, она говорила со своей дочкой. Та была одета в джинсы, расшитые стразами, и футболку. Фигура и неё была восхитительной, на каждом изгибе на два размера соблазнительней, чем у мамы. Она держала мать за руку.
– До свиданья, мамочка.
– До свиданья, Сюзанночка.
– Я буду скучать за тобой, мамочка.
– И я буду скучать, Сюзанночка.
– Ты там осторожней, мамочка.
– Я буду осторожней, Сюзанночка.

Наверное, вот так, с надрывом, мучаясь дурными предчувствиями, Элеонора Бруду прощалась с капитаном Лаперузом, когда он отправлялся в своё роковое путешествие. Предчувствия оправдались полностью – из плавания экспедиция Лаперуза не вернулась. Тайна её исчезновения покрыта мраком. Некоторые считают, что их перебили самоанцы. И даже Людовик XVI, поднявшись на плаху, задал палачу более других мучавший его в последние мгновения жизни вопрос: «От Лаперуза нет вестей?» Более чем странный человек был король, хотя, вероятно, ему просто заранее не объяснили, кто этот обходительный мужчина в красном камзоле.

Я проглотил слёзы и стал прикидывать, отчего так убивается дочка и какие опасности могли ожидать нашу проводницу в пути. Бандитов-самоанцев я отмёл сразу. Пограничники и таможенники тоже были не в счёт. Да и всё путешествие занимало ровно сутки в одну сторону. Подумав, я отнёс излишек экспрессии на счёт южного темперамента обеих дам.
Наконец жестяной голос по вокзалу предложил провожающим выметаться из вагонов, а пассажирам, наоборот, занять предписанные билетами места.

Я опасливо шагнул в тамбур, меня обдало жаром, я тут же взмок и задышал часто, как борзая, выигравшая забег. Кажется, даже высунул язык.

Проводница, преодолевая себя, оторвалась от дочери. Прозвучало надрывное:
– До свиданья, мамочка.

Ответом было нежное:
– До свиданья, Сюзанночка.

Перрон медленно поплыл мимо вагона. Проводница на ходу ловко шагнула в вагон, помахала дочери рукой.

Закрывая дверь, ещё не повернувшись ко мне, она отчётливо произнесла:
– «До свиданья, мамочка! До свиданья, мамочка!» Можно подумать! Просто слёзы всего Израиля! Поезд тронулся, дверь закрылась: «Слава тебе, Господи, мама уехала!»

У меня от смеха ослабели ноги. Я прислонился к пылающей стенке, обжёгся и тут же отпрыгнул обратно.
– Скажите, а вентиляцию вы включите, когда наберём ход? В вагоне жутко душно.

Проводница обернулась и укоризненно посмотрела на меня:
– Мужчина, какая вентиляция? У нас кондиционер! До Москвы ещё десять раз успеете простудиться! Вы что, не слышите, как я говорю?

В восторге глядя на эту волшебную женщину, я понимал, что вознаграждён, за эти пять минут я смог услышать Одессу.

Я рассказал этот случай своему приятелю артисту, добавив, что такой Одессы скоро не станет – евреев там стало меньше, русский язык местные власти по мере сил истребляют.

Мой приятель косо глянул на меня и веско сказал:
– Этого не будет никогда! Я тоже этим летом был в Одессе. Каждый день питался в одном и том же кафе. Утром как-то пробую яичницу – холодная. Подозвал официантку, выкатил претензии. Она молча забрала тарелку и ушла. Пять минут проходит, десять, официантка мимо дефилирует, на меня ноль внимания, яичницу не несёт. Я не выдержал, остановил её:
– Девушка, что с яичницей?

А я эта негодяйка мне:
– Вы знаете, повар третий раз переделывает. Не поверите – каждый раз холодная!

Ладно, я это стерпел. Днём прихожу обедать. Она приносит мне борщ. Я его пробую и тут же понимаю, что он жутко пересолен. Просто невероятно пересолен! Я ещё ложку ото рта не убрал, глаза на неё выпучил, а она мимоходом палец к губам прижала и мне так заговорщицки:
– Я пробовала, я знаю.

Мы рассмеялись. Он заключил:
– Одессу не убить!

На дворе стоял декабрь 2013 года …

© Другов А.А., 2021